Диахарактер: Кое-что о зверях

Говорят, что преступников тянет на место совершённого злодеяния. Учёные говорят, это такая психология. Чёрт его знает, может, оно и так. Однако ведь это не только преступников касается. Нет, а правда: произошло что-то где-то с кем-то серьёзное, запоминающееся — непременно тянет спустя время туда вернуться, повспоминать.

Так думала я и загребала носком сапога только что выпавший снег на расчищенной чьей-то заботливой рукой дорожке аллеи. Ярко светило десятичасовое солнце, звенел проходящий мимо трамвай. За колоннами забора тёк людской поток. А здесь, через символическую преграду городу, будто застыл в интеллигентном, изящном, безыскусственном поклоне двадцатый век. А точнее даже, его начало. У меня, когда здесь бываю, всегда слегка кружится голова.

Бог знает, по каким параметрам собаки выбирают себе хозяев и попутчиков. Пират — неизвестно откуда взявшийся в студмедгородке пёс-подросток, явно не испытавший пока на себе все прелести бродяжьей жизни — вынырнул из-под кустов, пока я заходила в аллею, — как-то стремглав, боком, боком, бухаясь по-щенячьи на передние лапы. Уже издалека стало понятно, что ничего плохого не может сулить эта умильно хохочущая рожа с сосульками казачьих лихих усов по бокам, завёрнутый в полтора оборота хвост. Пират подбежал, ткнулся всё чующим носом мне в перчатки, совершенно уверенный в своей неотразимости, позвал меня идти дальше. Как его только дворники до сих пор не выгнали, подумалось мне. Животных-то в человечьих учреждениях особенно не жалуют.

Хотя, помню, когда я тринадцать лет тому назад увидела эту аллею в первый раз, по ней ехала…телега, запряжённая лошадью. Видавшая виды кобылка, деловито помахивая хвостом, скрипела копытом по снегу и пофыркивала время от времени; ею со знанием дела правил мужик в ушанке и фуфайке. Он еле видно улыбался и что-то объяснял лошадке. Я тогда впала в шок: скоро наступит новое тысячелетие, а тут гужевой транспорт, нате вам! Лошадёнка везла свою ношу — как выяснилось потом, это из кухни развозили провизию по корпусам — и её знали все: персонал, студенты, которые практиковались в больнице, больные и даже их родня.

Как-то раз, когда меня как самую благоразумную пациентку выпустили из-под больничного ареста и разрешили выйти на улицу (при условии, что во всех карманах сахар и соки), я увидела, что телега с той лошадью стоит возле нашего корпуса. Возницы не было. Подошла и, вспомнив, что лошади вроде бы должны любить сахар, поднесла ей пару кусочков белоснежного рафинаду. Лошадь мягко взяла мягкими губами с руки сахар, блаженно прикрыла глаза, смакуя (что ни говори, а сахаром её кормили наверняка не каждый день). Я впервые была так близко к лошади. Она была небольшого роста, но мне она казалась гигантской. Гладила её по шёлковой морде, любовалась длинными ресницами умных глаз, с удовольствием вдыхала тёплый лошадиный запах…

А в холле нашего детского корпуса жила кошка. О ней знали все, но молчали, потому как, если б узнало руководство, её по всем пунктам санинструкции выпроводили бы на улицу. Молчать о кошке старались даже самые малыши. Им это молчание давалось труднее всего, но какими-то чуткими фибрами детской души они понимали, что трезвонить о Муське по отделениям не стоит. Особенно докторам. А то они порядок-то любят… Муська сознавала ситуацию. Самовольная, как все кошки, она могла брезгливо дёргать хвостом, когда вступала пёстрыми лапами в принесённые людьми на сапогах талые лужицы или когда слышала неприятный ей запах, но каким-то волшебным образом растворялась в воздухе при появлении в поле зрения старшего медперсонала. Старшего — но не младшего: медсёстры, санитарки, уборщицы, как и маленькие пациенты отделений, всегда тащили ей лучшие куски. Она благосклонно, без ажиотажа, принимала. Когда детям брали кровь на анализ, они, поскуливая и прижимая к синим пальцам ватки, ждали, пока кровь перестанет, и бежали в туалет. Там, за батареей, в неприметном углу, занавешенном вениками и тряпками на швабрах, дремала Муська. Дети запирали кабинку на крючок, прижимая к себе кошку, гладили: кто-то сказал им, что пёстрые кошки — они лечат. Кто что лечил Муськой. Кто постарше и поопытнее, просто пытались унять боль от прокола, кто помладше — планировали вылечиться от диабета вовсе. Вот уж действительно — святая наивность, никогда подло не оправдывающаяся. Когда пальцы кололи больно и дети плакали, кошка слизывала с их щёк солёную воду…

Ещё помню синицу. В первый день моего пребывания в отделении она дробью скакала по жестяному подоконнику, громко топоча коготками. Я лежала на койке как раз лицом к окну, где видна была ветка тополя, круглая прозрачная луна и силуэт той синицы. Мне было тепло под одеялом, из коридора пахло тушёной капустой с рыбой — больничная еда — и где-то в соседних палатах плакал проснувшийся маленький ребёнок. У меня болели вены на руках от систем, а в голове было непонятно хорошо. Я в безопасности. На улице холодно, а мне уютно, я сытая, мне немножко больно, но это не страшно. И — убаюкивающая, успокаивающая чечётка птичьих когтей…

Пират довёл меня до корпуса хирургии и сел на попу. Смотрел на меня и чего-то ждал. Я быстро поняла, чего. В сумке, в пакете и слегка промокшей бумаге лежал бутерброд — походный вариант, как я это называю. Простой хлеб с ломтем простого варёного мяса. Что-то из детства всегда было в этом сочетании. А на морозе перекусить одно удовольствие… Пират ждал. Он не ползал на брюхе, умоляя о мясе, не скулил и не гавкал. Он просто сидел, грациозно полунаклонив голову и широко, по-детски расставив передние лапы в стороны, мол, вот он я, весь у тебя на виду, ничего не скрываю и вообще веду себя хорошо. Награди меня, я ведь с тобой почти час шлялся по медгородку…

Пока пёс не спеша ел ароматную на воздухе телятину, которая могла бы спокойно исчезнуть после одного-единственного глотка огромной белозубой пасти, я гладила его по шерсти. Пират съел и благодарно посмотрел мне в лицо.

Аллею медгородка заливало солнце.

Мария Митасова

Оригинал статьи можно найти на Официальном сайте газеты ДиаНовости